April 5th, 2015

О человеческой гордыне христианства

В связи с православным отмечанием праздника Входа Господня в Иерусалим (конечно, по старому стилю, не в ногу с остальным христианским миром – а то какой русскому православию почёт, если со всем миром-то?!), благочестивые френды в очередной раз воспроизвели стихотворение талантливого поэта Тимура Кибирова:

Их-то Господь — вон какой!
Он-то и впрямь настоящий герой!
Без страха и трепета в смертный бой
Ведёт за собой правоверных строй!
И меч полумесяцем над головой,
И конь его мчит стрелой!
А наш-то, наш-то — гляди, сынок —
А наш-то на ослике — цок да цок —
Навстречу смерти своей.
И т.д. Полностью см. здесь.

Это стихотворение цитируется в моих френдлентах не первый год, восторг от месседжа, заложенного в нём, только нарастает. Поэтому не лишним будет пояснить несколько важных моментов.

Сейчас для тех, кто считает себя христианином и печётся о христианской культуре, важно осознать метафизическую гордыню, которая заложена в самой сущности христианского вероучения, в самой его сердцевине. Это гордыня человеческая и она делает христианство гораздо ближе к светской безрелигиозной культуре, чем к другим мировым религиям – исламу, буддизму, индуизму.

Смиренное воспевание Христа на ослике у Кибирова это квинтэссенция христианской гордыни, точнее, по русской пословице – «смирения паче гордыни». Само христианское смирение является главным производителем гордыни: «всякий возвышающий сам себя унижен будет, а унижающий себя возвысится» (Лк 14:11). Это одно из основных правил христианской работы над собой. Отрицается не возвышение само по себе, а самовольное возвышение, поэтому правильного возвышения не просто следует дожидаться, его следует спровоцировать самоуничижением.

Христианское смирение гораздо более «лукаво», чем смирение индуиста, буддиста или мусульманина. В индуизме возможно перерождение в другие существа, но эти перерождения не меняют предзаданных возможностей существ; в буддизме человек бессилен что-либо поменять в «круге ветра», лежащем в основании здания множественных миров; между человеком и Богом в исламе лежит непреодолимая пропасть. В христианстве же существует пучок догматов о Богочеловеке, который питает верование о богочеловечестве как космической перспективе человечества и всего живого на земле. Эти догматы метафизически сближают человека с Богом, что принципиально невозможно в перечисленных выше религиях. Нечто подобное возможно в иудаизме, однако не на уровне индивидуальности, а на уровне Народа Божия, откуда берёт начало историческая концепция христианской Церкви. Есть аналогии и с зороастризмом, но в силу малой влиятельности этой религии-предшественника христианства, не стоит их здесь обсуждать.

Вот почему гуманизм, как антропоцентрическое мировоззрение, принципиально ближе к так называемой иудеохристианской культуре, чем к культурам других восточных религий. Для христианина и иудея в принципе недостижимо то метафизическое смирение, которое может быть достигнуто последователем индуизма, буддизма, ислама. Если же добавить к догматам о Богочеловеке, веру в милосердие Божие, в Богоматерь, эзотерические практики «обожения», то мы убедимся в этом со всей очевидностью. Это не плохо и не хорошо, это данность, явленная в глобальной системе весов и противовесов мировоззрения человечества. Для сознательной эволюции важно сохранять как представление о великом предназначении человека, так и представление о его ничтожности.

Если же говорить о внутренних проблемах христианского мировоззрения, то приблизиться к смирению, заложенному в восточных религиях, для него возможно через модернизацию космологии. Тогда, не умаляя веры в грядущее богочеловечество и представлений о милосердии, человек естественным образом предстаёт пылинкой, его бытие выравнивается по отношению к другим существам и сущностям.